17.07.2006 | Виталий Портников

Ближневосточное испытание

Разразившийся на Ближнем Востоке конфликт вновь поставил перед российской дипломатией вопрос о внешнеполитической стратегии в регионе. Причем отвечать на этот вопрос пришлось практически сразу: саммит «большой восьмерки» не оставил президенту Владимиру Путину возможности проверить, как участники конфликта реагируют на заявления Министерства иностранных дел России и высказывания отдельных политиков. То, что Путин сказал на саммите – это и есть российская позиция по отношению к происходящему.

И не трудно заметить, что эта позиция больше схожа с европейской (в редакции, разумеется, французского президента Жака Ширака), чем с американской. Хотя и тут возможны расхождения, ведь федеральный канцлер Ангела Меркель во время пребывания американского президента в Германии поддержала жесткую позицию Джорджа Буша, уверенного в том, что Израиль имеет полное право защитить себя.

В том, что Израиль имеет право на самозащиту, не сомневается и Владимир Путин. Собственно, и для американцев, и для россиян это даже не внешнеполитический, а внутриполитический тезис. Потому что если не согласиться с необходимостью массированной военной операции в ответ на вылазки боевиков, то тогда приходится признать, что американская операция в Ираке или российские действия на Северном Кавказе были неправомочны. Хорошо, российские действия на Северном Кавказе – это действия на территории страны. Однако в России не раз говорили о необходимости рейда в Панкисском ущелье – для разоружения боевиков Гелаева. А Панкиси – это уже Грузия. К тому же совсем недавно президент Путин не просто отдал распоряжение о ликвидации иракских убийц российских дипломатов, но и выступил инициатором законодательных изменений, которые предоставляют ему право отдавать приказы об операциях за рубежом.

Следующий тезис – непропорциональное применение силы. Но это тезис скорее европейский, чем российский. Российские политики, в том числе и президент, остерегаются говорить о непропорциональном применении силы хотя бы уже потому, что это именно та претензия, которая звучала в отношении России по отношению к ее действиям в Чечне. Европейцы – впрочем, как и американцы – всегда говорили именно о непропорциональном применении силы и убеждали Кремль использовать именно политические методы. Причем эти требования звучали даже тогда, когда происходили захваты заложников или удачные операции боевиков против российских силовых структур. Так что тезисом о непропорциональном применении России приходится оперировать с очень большой осторожностью. Зато президент Путин – вот где сказалась выучка профессионального разведчика – сказал о другом: о том, что Израиль преследует более широкие цели, чем просто возврат захваченных военных.

Но, собственно, этого никто и не скрывает. И это тоже вряд ли можно поставить в упрек Израилю именно с российской точки зрения. Во время подобных операций на Северном Кавказе Россия всегда преследовала более широкие цели, чем просто освобождение заложников. И цели эти всегда обозначались предельно просто – уничтожение самой инфраструктуры террора. Собственно, с этого и началась популярность Владимира Путина. «Мочить в сортире» - это и есть, говоря по-русски, уничтожение инфраструктуры террора. И ничего более.

Понятно, что в ситуации, когда Израиль, решая проблемы, являющиеся принципиальными для его дальнейшего существования, придерживается подходов, уже опробованных в России, Кремлю важно проявить сдержанность, чтобы не лишиться понимания в арабском мире. Но, как это нередко бывает, внешнеполитический курс ставит под сомнение точность собственно российских решений проблем, являющихся принципиальными для самого существования Российского государства.

Версия для печати